190 лет назад опубликовано «Философическое письмо» Петра Чаадаева

В 1836 году, 190 лет назад, в московском журнале «Телескоп» опубликовано «Философическое письмо» Петра Чаадаева, которое вызвало гнев российского императора Николая I.

Пётр Чаадаев — философ и публицист. Учился в Московском университете. После военной кампании 1812–1814 годов стал адъютантом командира гвардейского корпуса. Эта должность позволяла иметь доступ в узкий круг свиты царя и общаться с Александром I и его наследником Константином Павловичем.

Во время Отечественной войны 1812 года Чаадаев участвовал в Бородинском сражении. Его биограф Михаил Жихарев писал:

«Храбрый офицер, благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубоким уважением и привязанностью товарищей и начальства».

Чаадаеву посвящено знаменитое стихотворение Александра Пушкина:

Товарищ, верь: взойдет она -
Звезда пленительного счастья.
Россия вспрянет ото сна
И на обломках самовластья
Напишут наши имена.

В 1814 году в Кракове Чаадаева приняли в масонскую ложу. В 1819 году он вступил в революционную организацию «Союз благоденствия». В 1821-м принят в Северное тайное общество декабристов. Участия в его делах не принимал.

В 1830-х годах жил в подмосковной деревне и занимался литературной деятельностью. Публикация в 1836 году первого из «Философических писем» вызвала гнев Николая I. Он так оценил труд автора: 

«Прочитав статью, нахожу, что ее содержание — смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного. Это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Журнал запретить. Виновных отрешить от должности и вытребовать к ответу».

Журнал «Телескоп» закрыли. Редактора Николая Надеждина отправили в ссылку. Цензора Алексея Болдырева уволили.

Чаадаева вызвали к полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства литератор считается душевнобольным.

Он жил под домашним арестом. Имел право раз в день выходить на прогулку. Надзор сняли в 1837 году с условием, чтобы автор «не смел ничего писать».

В первом «Философическом письме» Чаадаев скептически оценил российскую цивилизацию. Писатель отрицал вклад России в мировую культуру:

«Раскинувшись между между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы — воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам провидение. Оно как будто не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в  благодетельном воздействии на человеческий разум, предоставило нас самим себе. Опыт времен для нас не существует. Века протекли для нас бесплодно. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, не внесли в массу идей ни одной мысли, ни в чем не содействовали движению вперед разума, а все, что досталось нам от этого движения, исказили. Мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали обманчивую внешность и бесполезную роскошь. Великий человек (Петр I. – Примечание редактора) вздумал нас цивилизовать и для того, чтобы приохотить к просвещению, кинул нам плащ цивилизации. Мы подняли плащ, но к просвещению не прикоснулись».

В дальнейшем Чаадаев распространил несколько других писем. В ироническом сочинении «Апология сумасшедшего» он отмечал:

«Есть разные способы любить Отечество. Самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он проводит половину жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова. Было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов».

Александр Герцен, дворянин, писатель и критик российского общественного строя, вспоминал Чаадаева как печальную и трагическую фигуру, символизирующую одиночество интеллектуала, его отверженность: 

«Я любил смотреть на него средь этой мишурной знати, ветреных сенаторов, седых повес и почётного ничтожества. Как бы ни была густа толпа, глаз находил его тотчас. Лета не исказили стройного стана его, он одевался очень тщательно, бледное, нежное лицо его было совершенно неподвижно, когда он молчал, как будто из воску или из мрамора, «чело, как череп голый», серо-голубые глаза были печальны и с тем вместе имели что-то доброе, тонкие губы, напротив, улыбались иронически. Десять лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре, в залах и театрах, в клубе и смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся около него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть. Опять являлся капризным, недовольным, раздражённым, опять тяготел над московским обществом и опять не покидал его. Старикам и молодым было неловко с ним, не по себе, они, бог знает отчего, стыдились его неподвижного лица, его прямо смотрящего взгляда, его печальной насмешки, его язвительного снисхождения. Знакомство с ним могло только компрометировать человека в глазах правительствующей полиции».

Произведения Чаадаева издали в полном объеме после 1917 года. Он считался представителем прогрессивной общественности, предвосхитившей крушение и гибель императорской России.