В российский прокат вышел блокбастер Кристофера Нолана «Одиссея»

На прошлой неделе в российских кинотеатрах стартовало главное кинематографическое событие 2026 года – блокбастер Кристофера Нолана «Одиссея».

Пока эфиры заполняются проходными сериалами и документальными проектами, этот фильм с бюджетом в 250 миллионов долларов напоминает, что такое настоящее большое кино. Нолан не просто обратился к классическому эпосу Гомера – он превратил его в зрелище, которое уже в первый уик-энд собрало по всему миру рекордные 264 миллиона долларов. В главных ролях задействован весь цвет современного Голливуда: Мэтт Деймон, Том Холланд, Энн Хэтэуэй и Роберт Паттинсон.

Технический манифест

В эпоху, когда нейросети и компьютерная графика наводнили Интернет и киноэкраны, Нолан выступает как защитник аналогового искусства. «Одиссея» стала первым в истории полнометражным фильмом, снятым на массивные 70‑миллиметровые пленочные камеры IMAX. Специально для этого были разработаны новые, более тихие модели, чтобы записывать живые диалоги прямо на площадке.

Режиссер принципиально отказался от зеленых экранов. Все испытания героев выглядят пугающе реальными, потому что они и были таковыми. Съемочная группа работала в шести странах, включая Исландию, Грецию и Марокко, воссоздавая мифический мир в реальных горах и пустынях.

Вместо того чтобы рисовать чудовищ на компьютере, команда строила полноразмерные механические модели. Так, для сцены с циклопом Полифемом использовали сложную аниматронику, а для плавания Одиссея – настоящий полноразмерный макет корабля.

Нолан довел стремление к реализму до экстремальных значений. Режиссер принципиально отказался от париков и накладных бород – Мэтту Дэймону (Одиссей) пришлось отращивать настоящую бороду нужной длины, чтобы она выдерживала испытания на съемочной площадке.

Одной из главных сложностей для актеров стала «пытка водой». Сцены в море снимались в открытом океане в течение 91 дня. Чтобы добиться нужного уровня драматизма, Нолан использовал специальные пожарные шланги, буквально обрушивая тонны воды на актеров с соседних лодок, чтобы кадр выглядел максимально суровым.

Даже в мистических сценах Нолан остался верен «физике». Для эпизода в царстве мертвых режиссер заставил каскадеров закопаться в настоящий черный песок и дышать через трубки, чтобы они могли эффектно вырываться из земли прямо в кадре. Сцена с циклопом снималась в реальной пещере. Чтобы актеры чувствовали настоящий ужас, внутрь загнали 40 живых овец, что создавало специфическую атмосферу и запах.

Саундтрек Людвига Йоранссона к «Одиссее» – это одна из самых мрачных и экспериментальных работ в его карьере. Режиссер запретил использовать классическую оркестровую музыку, поэтому композитор задействовал архаичные инструменты: бронзовые гонги, лиры и авлосы. Результат напоминает не столько музыку, сколько гнетущее звуковое сопровождение, которое идеально работает в паре с картинкой.

Звук в фильме становится физически осязаемым. Эхо в пещере, гул шторма и пугающие вспышки света во время морского шторма создают эффект присутствия и без 3D-картинки. А сцена превращения людей в животных (напоминаем, все без спецэффектов, а с использованием грима и сложных механизмов) вызывает ужас, после которого ты не понимаешь, смотришь ли ты драму, хоррор или боевик.

Рэмбо в сандалиях

Однако, как только заканчивается восторг от технических достижений, начинаются вопросы к самому наполнению. Главная проблема фильма – попытка Нолана осовременить древний миф, накладывая на него психологические лекала XXI века. Речь о навязчивой теме посттравматического расстройства (ПТСР).

С точки зрения исторической логики, это выглядит нелепо. Для античного царя вой­на была ремеслом и нормой жизни, а не поводом для десятилетней депрессии на берегу. Нолан же пытается выдать Одиссея за изломанного рефлексирующего ветерана, но делает это неуклюже: зритель слышит из диалогов, что герой ничего не помнит, страдает, но видит на экране обычного крепкого мужика. Этот антивоенный протест считывается, но кажется глупым и инородным в декорациях Древней Греции.

Критику вызывают и другие аспекты адаптации. Сын Одиссея Телемах в исполнении Тома Холланда выглядит не как наследник престола, а как зашуганный и неуверенный подросток. Пока женихи его матери буквально прожирают дом, он просто терпит унижения, пассивно и инфантильно ждет возвращения папы, который решит все вопросы.

Роли Пенелопы и Цирцеи были значительно переписаны в угоду современной повестке. В диалогах проскальзывают феминистические установки, которые смотрятся чужеродно в декорациях Древней Греции. Пенелопа (Энн Хэтэуэй) теперь не просто верная жена, а расчетливый политик, которая открыто конфликтует с сыном из-за власти над пустующим троном и жалуется, что мужская щетина ценится выше любых ее человеческих качеств.

Сцена расправы над женихами, где Одиссей в одиночку расстреливает толпу из лука, пока те бегают вокруг и не сопротивляются, вызывает чувство испанского стыда. У Нолана это превращается в нелогичный супергеройский боевик, где десятки мужиков внезапно забывают, как сопротивляться одному старику.

Интересно, что Нолан вплел в сюжет историческую линию о народах моря. Звучит гипотеза, что греки-­победители, уничтожив Трою, сами стали разрушителями-­кочевниками, что в итоге и привело к краху всех цивилизаций бронзового века.

Финальный уход Одиссея «на закат» оставлен открытым. Это можно трактовать и как путь к искуплению, и как метафизический уход в небытие (герой понимает, что «мирного» Одиссея больше не существует). 

В итоге остается много вопросов. Все это путешествие происходит лишь в голове? Все боги, все то, за что мы любим Древнюю Грецию, лишь плод больной фантазии? Весь этот путь, борьба – для чего тогда он? Чтобы показать душевные травмы одного царя с Итаки? Бесхребетность, трусость, злость окружающих героев? Из эпической истории Гомера мы получаем какой‑то скучный и бытовой слепок современности, масштабы которого не выглядят настолько интересными, чтобы об этом говорить.

Вердикт

Фильм уже вызвал множество споров – на него накинулись как ярые критики, так и фанаты-­защитники Нолана. А это значит, что картина вызывает эмоции и интерес. Она разительно отличается от глупых геройских боевиков или надоевших историй об обычной жизни. Сходить на нее точно стоит. Каждому зрителю предстоит решить, насколько такая интерпретация Гомера достойна права на существование. Есть ли там та глубина, на которую претендовал автор, или это просто красивая псевдоинтеллектуальная оболочка? Вопрос остается открытым.