Жительница Алтайского края, переживая ужасы войны, уверена в успешном завершении СВО

Родилась в Австрии, росла на Украине, а век свой живет на Алтае. Тамара Иноземцева из села Луговского (Зональный район) – дитя войны, малолетняя узница фашистского концлагеря, неутомимая труженица. Возможно, ее история станет напутствием тем, кто считает сложной свою жизнь.

Рождённая в рабстве

По дороге в Луговское мы узнали, что 83‑летняя Тамара Васильевна пару недель назад перенесла инфаркт. Если честно, боялись волновать бабушку на постельном режиме своими вопросами. Однако застали ее за работой на цветочной клумбе. Усадьба Иноземцевой – одна из самых ухоженных в селе, и хозяйка старается держать марку.

«А, журналисты, полжизни вашу газету выписываю, рада знакомству. А я, пока солнышко невысоко, решила цветы прополоть, хотя врачи и велят беречься, но не умею, не научилась» – таким было предисловие к знакомству.

Мы уже знаем, что она единственная в селе, кто получает компенсацию от Австрии как малолетняя узница концлагеря. Но начинать эту тяжкую историю надо с мамы Тамары Иноземцевой, Анны Семёновны Самойленко. Ее семья жила до вой­ны в Житомирской области, в Болярке Олевского района, ныне обезлюдевшей. Летом 1941-го село уже было оккупировано. Немцы забрали в плен молодежь, не успевшую убежать в лес к партизанам. Так в товарный вагон, увозивший в рейх бесплатных рабов, попала и юная Аня. Все, что происходило в концлагере (вероятно, в Маутхаузене) с ней и другими пленными девушками, наложит отпечаток и на судьбы их детей, рожденных в неволе от немцев. Об этой стороне рабства, возрожденного в ХХ веке «цивилизованными» нацистами, говорить не принято. Вместе с непосильной работой, пустой похлебкой из гнилой капусты напополам с опилками было еще и нескончаемое насилие. Сопротивление откормленным охранникам автоматически означало пулю в лоб. И девчонки, цепляясь за жизнь, терпели.

Там, в лагерном бараке, и родилась в 1943 году, вопреки всему, крошечная девочка, посланная в мир, чтобы из ненависти сотворить любовь. В 1945‑м пленных освободили союзники и мама с чудом выжившей дочерью вернулись на родину.

Вторая мама

– Какого я роду-племени, не знаю, считаюсь украинкой, хотя всю жизнь за глаза цыганкой звали. Из Австрии меня без документов привезли, и мама в новую метрику вписала отчество Васильевна – по имени парня, с которым дружила до вой­ны. Но село‑то знало, что родила она от фашиста. И замуж ее никто не взял с немецким выродком. Ой, девчонки, хлебнули мы горюшка и после вой­ны! От Болярки одна изба осталась, фашисты, уходя, село сожгли, его отстраивали заново. Всем тяжко жилось, а на нас с мамой еще и позорное это клеймо. Уж на что муж мой, Александр Иванович, хорошим был, а и то однажды, когда повздорили, бросил в лицо: «Ты фашистка». Так крепко это в наших людях сидит.

После вой­ны Анна Семёновна тяжело заболела, ее не стало в 1953‑м. Десятилетнюю Тому приютили бабушка и тетки. А спустя год началась целинная эпопея и в Болярку с Алтая прибыл партийный работник агитировать жителей переезжать на новые земли. Семья – три женщины и одна девочка – решилась. Так началась третья жизнь Тамары Иноземцевой, счастливая.

Этот период собеседница помнит хорошо. И соседей своих, тетю Марию и дядю Илью, тоже. Сошлись они после вой­ны, общих детей не имели. Илья все присматривался к темноглазой соседской девочке-­сироте, игравшей на завалинке с самодельными куклами да разноцветными стеклышками. И однажды предложил невенчанной своей жене: «Давай удочерим».

– Тетя Маруся Шипулина пришла к нам и долго уговаривала бабушку отдать меня. Баба‑то старенькая, понимала, что не успеет меня поднять. Не сразу, но согласилась. Так соседи стали моими родителями. Марию Петровну я легко мамой назвала, а вот дядю Илью отцом не получалось. И мама меня выручала, хитрила. Накроет ужин и кричит: «Тамарочка, отца вечерять зови».

Благословенной памяти тетя Маруся вырастила и замуж выдала названную свою дочку. Правда, уже без мужа. Его соседка Соня увела. Еще одна сельская история, которую лучше привести в самобытном пересказе Тамары Васильевны:

– Соня подложила себе «живот», подушку под кофту с басочкой, и пришла такая к нам. Видимо, дядя Илья к ней похаживал тайком, она и предъявила: «Женись, не то вытравлю твой приплод». «Отец» повинился тогда перед мамой, мол, и к Тамарке привык, и ты баба хорошая, век бы с тобой жил, но сама же все видишь… Ушел не сразу, маялся сильно. А перебрался в избу к тете Соне, глядь – живота‑то у нее и нет. «Ты опоздал, я же предупреждала». Соврала, конечно. Не ходить же ей всегда с подушкой. Они потом из села уехали, не стали жить в Новом Быте.

«Знаю, наши победят»

Тамара, едва 4‑й класс окончив, стала помогать своей приемной маме. Работала в местном отделении зерносовхоза. Со временем стала секретарем комсомольской ячейки. На одном из собраний активистов ее и высмотрел тракторист Саша, парень из Луговского. В перерыве устроили танцы – он пригласил понравившуюся девушку.

– Высокий, стройный, на лицо ладный, но танцевать не умел, все ноги мне оттоптал. Да и я видная, на хорошем счету, неплохо зарабатывала в животноводстве, одевалась модно, жакетка плюшевая у меня была, шаль пуховая и сапожки хромовые, не резиновые. Мама‑то у меня из «кулачек», научила наряжаться, – вспоминает баба Тома «дела давно минувших дней».

С тех пор так и повелось: идет девушка с дойки, а Саша уже дожидается. Всех бывших ее ухажеров отвадил, а сам ни разу не был бит за Тому. Однажды решился, сделал предложение и сразу, отрезав девушке пути к отступлению, привез сватов в дом Марии Петровны. А в Луговском тем временем Сашина родня уже готовилась встречать молодых, лепила праздничные сдобренные салом вареники с капустой да картошкой.

До самой смерти Александра Ивановича прожили вместе супруги, вырастили дочь Татьяну и сына Володю, внуков дождались. Уж сколько лет пролетело, а старожилы Луговского все вспоминают бесподобный хлеб, какой пекла Тамара Васильевна, работая в рабкооповской пекарне.

Пятый год у нас, как ушел из жизни муж Александр Иванович. Она и сейчас живет в Луговском: в родительском доме, куда привез ее 60 лет назад бравый молодой тракторист. Свою профессию сыну Владимиру передал, он, к слову, из села не уезжал, живет рядом с мамой, помогает ей, как и дочь Татьяна, часто приезжающая из Бийска проведать.

– Как мужа не стало, все в моей жизни и повалилось: здоровье подводит, дом ветшает, – сетует на возраст наша героиня.

А Татьяна Александровна, услышав такие речи, тут как тут:

– Мам, ну я сколько тебя уже зову, переезжай ко мне в город…

– А как я спускаться по лестнице в твоей многоэтажке‑то буду, с моими больными ногами? – лихо парирует та, явно радуясь причине, по которой снова можно отказаться. Жалко ей оставлять этот дом, в котором много чего прожито с добром, любовью. Не может себя представить пенсионерка без своих цветов, без родного Луговского. При нас Тамара Васильевна вроде как и не отказалась от переезда, но снова взяла у дочери очередной тайм-аут в этом давнем споре, обещала подумать до осени.

На Украине, в тех краях, куда ее малышкой привезли из фашистского плена, она побывала в своей алтайской жизни лишь раз. Ездили семьей, когда Таня еще ребенком была. «Некого там уже навещать, – объясняет хозяйка дома. – Родня, и та не кровная, разъехалась – в Крым, Чехию, Болгарию».

Но за событиями на Украине и приграничных территориях она, дитя вой­ны, следит внимательно:

– С ума можно сойти от того, что нацисты творят. Был дом, жили люди, один взрыв – и нет никого и ничего. Знаю, наши победят, отстроят. Сегодня с утра у меня сережка потерялась. Упала и пропала. А я загадала: если сейчас отыщется, то победа уже скоро. И тут же серьга мне на глаза попалась. Так что не бойтесь, ребятишки, все будет хорошо.